Какая ответственность за убийство коров на огороде?

Долгая дорога из Долгово

Какая ответственность за убийство коров на огороде?

Можно считать, что деревня Долгово находится в глуши: до ближайшего населенного пункта, где есть магазин, почта и милиция, 17 км, а до автобусной остановки, откуда можно добраться в райцентр, — все 25. Раньше Долгово окружали другие деревни, да и в нем самом были клуб и начальная школа, но больше ничего: учительница за зарплатой ходила 8 км в сельсовет.

Электричество провели уже в шестидесятые, а до того обходились керосином.

Даже обычных керосиновых ламп не было, находили стеклянный пузырек, скручивали из тряпочки фитиль, из жестяной банки вырезали кружок — и вот светильник готов. Зато, вспоминают старики, было многолюдно, на престольные праздники сходились толпами, пекли угощение — пшеничный хлеб на сметане. Поскольку в будни ели только ржаной.

Пустеть местность стала в конце пятидесятых, когда, как говорят сами местные жители, «народ ушел на производство», потому что уж больно тяжело было жить в колхозе — тяжело и бедно. Войны в этих краях не было, хотя все мужики, кто не ушел на фронт, ходили на обязательные работы, копали рвы. Ждали и сюда немцев. Но оккупации не было, боев не было, а была «голодовка».

Крапиву и лебеду не ели, до этого не дошло, собирали на полях клеверные «балабошки», сушили в печи, толкли, добавляли немножко настоящей муки или крахмала и пекли тяжелые жесткие колобки. Собирать клевер тоже не разрешалось, делали это тайно. Но в основном спасали коровы, правда, за них надо было платить большой налог, отдавали его маслом: молоко сдавать было некуда.

Масло собирали, перетапливали и сами относили на заготовительные пункты. Туда же — шерсть и мясо, если держали овец, яйца, если были куры. Но поскольку кроме того, что выращивали сами, есть больше было нечего, личное хозяйство все вели. От коровы детям оставалось хотя бы снятое молоко, поросенку — обрат, была своя картошка, морковь, капуста, в общем, голодать голодали, но никто не умер.

Спрашиваю тех, кто не уехал, почему все же остались. «Не могу жить в городе, душно, — вот самый частый ответ. — Здесь у нас просторно».

Дмитрий Медведев, недавно призвавший партийных активистов говорить людям правду, сам взял этот принцип на вооружение. Сначала в Крыму, где он честно… →

Была когда-то в Долгово большая деревня, сейчас живо шесть домов. Два двора — с большим хозяйством, хотя коров не держат уже, но куры и поросята есть, мужики еще «в поре», один прежде был егерем, другой — механизатором. Оба продают сено, скашивают поля, зимой заготавливают дрова. Охота, рыбалка.

Жены уже на пенсии, но еще вполне здоровы, силы есть, дети выросли, уехали. Вокруг домов — цветы, огород, в лесу грибы-ягоды. Это семьи работящие и не особо пьющие, справные.

А еще живут в Долгово две подруги с разницей почти в десять лет, одной скоро восемьдесят, другой слегка за семьдесят. Раньше они водили компанию, в молодости, когда их мужья были живы, собирались вместе с еще двумя, но в старости уже не до дружбы.

Обе ходят с палками, старшая еще и видит плохо: когда-то корова лягнула, когда та ей больное копыто осматривала. Добро бы своя была корова, сокрушается она, а то ведь соседская.

И Настасья, и Валентина про былое вспоминать никак не хотели, уж я и их уговаривала, умасливала. Отсылали меня друг к дружке, отнекивались, что не помнят ничего. Но потом все же смягчились.

И вот, честное слово, на первый взгляд бабки и бабки, даром что возраст не такой уж большой, но начали вспоминать, рассказывать, и такие открываются удивительные характеры — яркие, самобытные, неприрученные.

Валентина — бывшая учительница. Родилась она вне брака: у матери ее был муж, двое детей-близнецов, но муж ушел на фронт, а мальчики в войну умерли от скарлатины, четырех лет от роду. И когда война уж заканчивалась и муж должен был вернуться живой, не убитый, вспыхнула любовь, сломавшая ей жизнь.

Муж, узнав об измене, ушел к соседке, а любимый уехал из деревни, оставив на память о себе девочку Валю с большими светло-голубыми глазами, каких больше ни у кого в родне нет. У Валиной матери было восемь братьев и сестер, и прижитого ребенка отправили подальше, к дяде в Кинешму.

Там она окончила 11 классов, поступила в Ивановский пединститут, и все пошло было своим чередом, ухажер был, с финансового, но летом поехала домой, к матери, и встретила другого парня.

А в ноябре они уже расписались, и осталась Валя в деревне с тремя курсами пединститута, мужем и дочкой.

Пошла учительствовать в школу, сначала в своей деревне, потом подальше: в своей детишки кончились, на два класса уже не хватало… Родила еще близняшек, двух девчонок.

Жили как все: хотя и учительница, а хозяйство — коровы, огород, дети, хлеб сами пекли, в магазине тогда не продавали. Плохо одно, муж, казавшийся таким замечательным, начал пить.

К концу своей жизни, а умер он пятидесяти лет, пил уже по-черному, без просыпу. А у Валентины на руках — мальчик, внук.

Старшая дочь получилась удачная, все с ней хорошо, тоже учительницей стала, живет недалеко, в 70 км, двое детей. А вот с близняшками — хуже. У одной муж молодым погиб, случайно и глупо.

Ехали по дороге с товарищем, тот за рулем, и на ходу отскочило колесо, и со всего маху машина въехала в кювет, шофер — без единой царапины, а муж дочери — насмерть в висок.

И хотя было ему всего 22 года, оставил своей молодой вдове двух детей.

Как уж пережили, не спрашивайте, только дочь уехала в Кострому, там и теперь живет, к счастью, все у нее хорошо: и замуж вышла, и детей подняла.

А вот вторая попала, что называется, в дурную компанию, время было сложное, конец 1980-х, села в тюрьму за воровство, вышла, опять села, а там ребеночка родила, мать взяла внука, стала растить.

Я ни слова не скажу про бордюры, про сужение и расширение, про кренделя с пряником — ни слова. Я просто хочу понять московскую красоту. На… →

Одной трудно, и, когда сосед овдовел, она подумала-подумала, чего, мол, где теперь кого искать, и сошлись. Живут нерасписанные, сын ее деда — один из тех исправных хозяев, так что помогают слегка.

В доме у Валентины — городская обстановка, стены оклеены обоями, но и дом не изба, а из тех квартир, что построены колхозом для молодых специалистов, водопровода нет, но баллоны с газом все же регулярно привозят, а для отопления есть печи, воду носят из колодца, а стирают до сих пор в речке. Правда, дети привезли Валентине машину-автомат, но пока ее не подсоединили, да и, говорит Валентина, разве же из машинки белье будет такое, как из речки?

Из развлечений — только телевизор да диван. Но это скорее для деда, а счастье самой Валентины — в огороде. Я, говорит, в феврале оживаю, как первую рассаду посажу, а до того хожу с осени кислая.

Учительствовать Валентине очень нравилось, но потом дети кончились и в другом селе, так что пошла она в клуб, работала там, и спектакли ставили, и песни пели, и праздники отмечали, но клуб закрылся.

Стала бригадиром, работала в колхозе, но и колхоз развалился. Как советская власть кончилась, колхоз тут же закрыли, имущество разделили, решили хозяйствовать группами, кто посильнее да активнее. Но не вышло. То есть зерно выращивали, урожай хороший, даже пшеницу сеяли, но… девяностые годы, никому это зерно было не нужно, что вырастили, то скотине и скормили…

Спрашиваю, а когда вы хорошо жили? Отвечает: сейчас. Сейчас — лучше всего.

Все есть, спасибо магазин раз в неделю приезжает, покупай, что душа желает, да вдвоем, да две пенсии. Ну и дети, если что, не оставят. Плохо только, что ноги болят, давление, но вот зимой поедет Валентина к дочери в Кострому, там и к врачу сходит, потому что здесь лечиться негде.

От Валентины до Настасьи наискосок — два шага, но при этом попадаешь в другой век.

Изба стоит, как в старые времена, на высоком фундаменте, с двором, с русской печью на полкомнаты, перегородки дощатые, крашенные синей краской, окошки маленькие, не открываются, закут с занавеской и рукомойником с пипкой, чулан с чугунными утюгами, бочки, сделанные мужем хозяйки, сечки для капусты, светелка, где чеснок сохнет, старые стулья ручной работы, местный мастер сделал, лавки, иконы в красном углу. Едят из мисок. Пьют из кружек, которые называют бокалами.

Анастасия Васильевна, а попросту бабка Настя, — старейшая жительница деревни, родилась до войны, в 1938 году.

Маленькая, жилистая, только в голове — неустойчивость, поэтому с палкой ходит, зубов нет совсем, глаз один не видит, а так ничего еще, бойкая.

Отца своего она не помнит, потому что он в 1942 году был призван на фронт, несмотря на возраст, ему было уже 48 лет, три месяца он повоевал, а в июне пропал без вести.

Старший сын его тоже пропал, так что семье никаких пенсий не платили. Мать Насти осталась с двумя детьми трех и шести лет и со слепой своей матерью, так что руки одни, а ртов много. Мать работящая, корову держала, овец, кур, коз, а Настя сейчас — только козу. Зато свое молоко — больше ни у кого в деревне нет. А коза летом литр в день дает.

Раньше я лечил ангину (а была она у меня исправно три раза в год) народными средствами. →

Но тогда, вспоминает бабка Настя, все плохо жили, все были бедные, зато как гуляли, как праздновали, все вместе, и любому сладкому куску радовались, а что сейчас — каждый день праздник. Были бы деньги.

Но вот денег у бабки Насти нет. Пенсию ей дали «по минималке» — восемь тысяч. Те, кто позже выходил, тем больше начислили, с завистью говорит она. Вот дождусь ли восьмидесяти, еще два года, тогда добавят.

Живет она с сыном. Сыну 50 лет, не работает, и не потому, что работы нет, хотя ее и нет, но другие находят. Пьющий он. Этого бабка Настя стыдится, поэтому про сына ничего не говорит.

Дети — это единственная настоящая гордость всех деревенских жителей.

Для детей работают, детей содержат, обучают, отдают им последнее, и поэтому дети — результат и итог жизни. Удачные дети — счастье семьи, их фотографии висят на видном месте, ими хвастают. Дети неудачные — позор и несчастье. Сын Настасьи пропивает и прокуривает ее пенсию, на вид он тихий, скромный, но что-то с ним явно не так. Не женат и женат не был. Мать его жалеет.

Сыновей у нее трое. Поднимала их одна, муж, хотя и не война, тоже погиб, и тоже в 48 лет, попал под собственный трактор. Младший сын живет тут же, в соседнем доме, с женой, и парень у них уже взрослый, но тоже не работает, и, как намекают местные, оба мужика пьющие, жена болеет по женской части, и потому ее разнесло.

Лишний вес — проклятие местных женщин, поскольку питаются они в основном картошкой и макаронами, едят много соли, масла и сладкого и с возрастом себя запускают. Вторая невестка бабки Насти тоже женщина очень полная, поэтому ходить ей трудно, а работать-то надо. Живут они в 8 км, но по сравнению с Долгово их поселок гораздо ближе к центру.

Зато в Долгово петухи поют, трактора урчат. А кабаны и в старые времена близко подходили, приходилось дежурить по ночам на картофельном поле, а то секачи весь урожай выкопают.

Ночью дежурили у себя, днем работали на колхоз.

Сено тоже ночами косили, и тогда, вспоминает Настасья, хороших делянок не выделяли, сами искали, где в лесу полянку, где по обочине, где осоку по реке, иной раз косишь в октябре, все аж звенит, мерзлое.

Зато теперь трава стоит некошеная, заросла деревня бурьяном да репьем, а поля — березами и ольхой. «Деды наши корчевали, а мы — заростили», вздыхает Настасья. С ее крыльца виден старый магазин, вокруг крапива до крыши да два завалившихся дома, сосед умер год назад, но до того пару лет, со смерти жены, все больше горевал да лежал, крыша и упала.

У государства, судя по последним заявлениям членов правительства, уже не хватает денег на все социальные обязательства. Резать придется по самому… →

По кладбищу видно, как много раньше здесь жило народу, — оно в 3 км от Долгово, в бывшем селе Угор, от которого не осталось ни следа — ни от домов, ни от церкви. Да и от большинства могил — только бугорок. Ухаживают едва ли за десятком, тут и кресты стоят ажурные, витые из проволоки, на них фотографии. Женщины, рожденные в начале двадцатого века, все в платочках. Мужчины — с бородами.

От советского времени — никаких знаков, ни красных звезд, ни памятников. Пшено рассыпано, да стопочки с наливкой, да конфеты, которые еще не съели птицы и муравьи.

Одиноким приветом из мира сегодняшнего краснеет на могилке шоколадка «Киткат». Даты жизни, если они есть, свидетельствуют, что война была не большим бедствием в этих местах, чем мирная жизнь. Молодых парней тут хоронят едва ли не чаще, чем стариков. Травмы, аварии, езда в пьяном виде, просто алкоголь — жизнь дешева в наших местах.

Есть соблазн такой привычной грусти: мол, скоро не будет никакого Долгово, совсем уходит, исчезает поэтическая русская деревня.

Но — даже если не иметь в виду, что традиционная деревня в ее активной фазе была довольно мрачной реальностью — все всегда находится в стадии перехода.

И эта деревня, и все эти деревянные лопаты и чугунные утюги, сохранившиеся еще, и прекрасные дали, и петухи, и бабушки с чудесным говором и словами типа «размандышница» — обречены, конечно. И так задержались дольше положенного.

Конечно, я в восторге от этого путешествия в прошлое, случайно сохранившееся для нас, но ведь и я сама уже прошлое, и я — уходящая натура, предметы моего детства и юности тоже постепенно становятся антиквариатом. Так хочется все запечатлеть, сохранить, уберечь от зарастания и уничтожения. Напрасно, наверное.

Источник: https://www.gazeta.ru/comments/column/solnceva/9758639.shtml

Матери-одиночке приписали тысячи гектаров земли и миллионное поголовье скота. Из-за этого ее лишили АСП

Какая ответственность за убийство коров на огороде?

Жительница Жангалы, одна воспитывающая сына-шестиклассника, получала адресную социальную помощь (АСП) до сентября этого года. Но в начале осени женщине сообщили, что АСП ей больше не положена, потому как она владеет тысячами гектаров земли и миллионным поголовьем крупного рогатого скота.

Айгуль КАЙРОВОЙ 42 года, она работает санитаркой в Жангалинском реабилитационном центре для пострадавших от испытательных взрывов на полигонах. Младшего сына 12 лет женщина растит сама.

Старшая дочь замужем и живёт своей семьёй в Уральске. Бывший муж не платит алименты на детей с момента их развода.

Вместе с сыном Айгуль живёт в общежитии квартирного типа, в котором расположены шесть квартир.

— Мы с мужем жили в Уральске, снимали квартиру, а как развелись, я с детьми переехала в посёлок. У меня здесь родители живут. Через год мой отец купил нам с детьми жильё в общежитии. Входы во все квартиры отдельные, туалет — на улице, вода — в квартире. У меня две небольшие комнатки и кухня, маленькие, конечно, но зато крыша над головой, — рассказывает Айгуль.

По словам женщины, её зарплата — 60 тысяч тенге. АСП в размере 41 тысячи тенге была хорошей материальной поддержкой для Айгуль с сыном.

— Когда в апреле я подавала документы и получила одобрение, я очень радовалась. Нам же сыном это хорошее подспорье, мне легче в финансовом плане стало. На деньги социальной помощи я смогла сынишке купить то, что раньше не получалось, — продолжила свой рассказ женщина.

3 октября Анаргуль АТКЕШЕВА, специалист в Жангалинском отделе занятости, выдала ей справку, в которой было написано, что она обладает землей и подсобным хозяйством, и поэтому ей отказано в АСП. Новое обстоятельство подкосило женщину.

Айгуль сказали, что, по данным электронной базы Жангалинского отдела занятости, ей принадлежат 8 тысяч гектаров земли и огород с теплицей на 1400 кв. метров, на котором она, якобы, растит огурцы и помидоры.

К тому же женщина успевает ухаживать за коровами, которых у неё на 4 миллиона тенге.

По словам Айгуль, она испытала шок.

— Ведь все прекрасно знают в посёлке, что нет у меня никакой земли, огорода. А коров, может, я хотела бы, только у меня даже на одну денег нет, а тут поголовья у меня на миллионы оказывается, — дрожащим от слёз голосом говорит женщина.

Айгуль взяла справки в местной ветеринарной службе, в отделе земельных отношений, в которых подтверждено, что у неё нет земли и скота. Женщина предоставила эти справки в отдел занятости и обратилась в прокуратуру района. 9 октября ей был дан ответ, что по её заявлению будет проведена проверка и в течение месяца о результатах будет сообщено. Пока женщина ответа не получила.

Вместе с сыном Айгуль живёт в общежитии квартирного типа, в котором расположены шесть квартир.

В районном акимате, в который женщина обратилась после прокуратуры, Айгуль дали письменное разъяснение.

— Выяснилось, что в электронной базе «Рынок труда», в отделе занятости Жангалинского района произошла ошибка и сбой системы. В акимате отправили письмо в АО «Центр развития трудовых ресурсов» в Нур-Султане , чтобы поставить в известность, что у меня ничего нет, — говорит Айгуль Кайрова.

Женщине сказали, что, если она не согласна, то может подать в суд на отдел занятости в лице его руководителя Айдара КАРЕСОВА.

В телефонном разговоре с журналистом «УН» Айдар Каресов сообщил, что произошла ошибка в системе. «Но сейчас я очень спешу, у меня совещание, я позже всё объясню» — сказал он и бросил трубку.

Но от руководителя отдела занятости объяснений так и не последовало, его телефон больше не отвечал. Как объяснили журналистам его подчиненные, у руководителя совещание за совещанием.

Впрочем, заместителя Каресова, к сожалению, тоже не оказалось на месте, потому что Анаргуль Аткешева ушла на больничный.

Прояснить ситуацию с ошибкой удалось в ГУ «Жангалинский районный отдел занятости и социальных программ».

— В сентябре после обновления электронной программы «Рынок труда» в этой системе произошёл сбой, и у Айгуль Кайровой появились новые данные. К сожалению, у специалистов отдела занятости не получается устранить эту ошибку, так как нет доступа к центральной системе. Но об этом факте уже сообщили в Нур-Султан, рассказал Даурен ЖАРАСОВ, главный специалист.

— Понимаете, мы же в одном селе живём, – продолжил Даурен, прекрасно знаем, что нет у Айгуль всего, что по базе вышло. Наверное, можно было закрыть на это глаза и продолжать выплачивать пособие, но ведь в базе другие данные, и по ним не положено ей АСП, а мы несём ответственность за выплаты.

Вот и получается, что всё понимаем и видим, а исправить не можем, — сказал Даурен Жарасов.

Журналисты обратились к Гани ГУМАРОВУ, юристу фонда «Коргау», который производит бесплатные юридические консультации социально незащищённым слоям населения по Республике Казахстан. Гани Гумаров оказывает юридическую поддержку в Жангалинском районе, и Айгуль Кайрова тоже к нему обращалась.

— Такая ситуация, как у Айгуль, – единичный случай. Но я хочу сказать, что по республике — массовые проблемы с получением адресной социальной помощи. Новый формат АСП не оправдал себя, и, вероятно, причинил ущерб бюджету на приличную сумму.

А кто его разрабатывал, возможно, не учел специфику казахстанской экономики. Полагали, что у нас все в электронном формате. Когда, возможно, процентов 60 экономики находится в тени.

Об этом я и на своей странице в социальной сети писал, — рассказал Гани Гумаров.

По его словам, факт сбоя системы — редкость. А вот когда обращается гражданин сельской местности в центр занятости в поисках работы, то ему ставят условие — хоть формально устроиться на работу, прописать в хозяйстве хоть одну козу.

— Или к примеру, обращается за АСП человек, а ему советуют внести на «пенсионку» взносы за два месяца, не то АСП не получишь. И перечисляют ведь люди. И статистика по безработице улучшается. А еще идут повальные приписки. Процентов 10 трудоустроенных у нас, наверное, из этой когорты, т.е.

фиктивные. Поэтому у нас и средняя зарплата по стране мифическая, и уровень бедности низкий. Все фикция и самообман.

Что касается Айгуль Кайровой, то её проблемой мы будем заниматься до конца, и, надеюсь, ошибку исправят, и женщина сможет получать положенную ей с сыном АСП, — сказал Гани Гумаров.

Айгуль Кайрова из-за электронной ошибки лишилась материальной помощи, которая ей действительно очень нужна. Сбой в системе? Или, может, произошёл сбой в обычном человеческом факторе? Почему-то возникает именно этот вопрос.

Мария Драчёва

Источник: https://www.uralskweek.kz/2019/11/20/oshibka-v-sisteme/

Верховный суд: дело о коровах-беспредельщицах

Какая ответственность за убийство коров на огороде?

Когда речь заходит о законах, регулирующих совместную жизнь людей и животных, то нам, горожанам, в первую очередь приходят на ум кошки и собаки.

Но вот приезжает такой горожанин летом на дачу — и сталкивается с тем, что вокруг уйма разнообразных животных, с которыми нужно как-то ладить, причем желательно в рамках закона.

Помню, как однажды на даче мой ребенок, увидев, как я, опасливо косясь, обхожу десятой дорогой пасущуюся корову, удивленно спросил: «Мама, ты что, боишься сельских зверей?». Ну да… опасаюсь. Кто его знает, что у них на уме? Рога той коровы мне категорически не понравились. Да и копыта тоже.

Между прочим, эти спокойные с виду твари могут доставить уйму хлопот, что и видно из двух «коровьих» дел, которые дошли аж до Верховного суда. Правда, самое интересное в этих делах — не возмутительное поведение хулиганствующих парнокопытных, а вопрос, в каких случаях и в каком объеме хозяин несет ответственность за свое животное.

История первая, продлившаяся два с половиной года и закончившаяся в высшей судебной инстанции, произошла в одном поселке в Житомирской области. Ранним августовским вечером хозяйка дома услышала отчаянный лай собаки.

Собачьи вопли доносились с улицы, где женщина припарковала свой Opel. Машина оказалась на месте, но на капот передними ножищами влезла соседская корова черно-пестрой породы и, разумеется, помяла его: коровки эти весят в среднем килограммов 600.

Ну, капот подрихтовали (это стоило почти 8000 грн), хозяйка машины взяла в автомастерской чек и отправилась в суд.

Правда, в своем исковом заявлении она указала вдвое большую сумму, рассчитывая так: 8000 — ремонт, 7000 — потеря товарной стоимости машины, да плюс экспертиза, да плюс транспортные расходы (всего более 1000). На круг вышло 16 500 грн.

И суд первой инстанции отказал хозяйке машины. Аргументы: истица не доказала того, что повреждения нанесены именно коровой. Она сама отремонтировала капот, ну и экспертиза, проведенная почти через год после происшествия, разумеется, ничего не дала.

Хозяйка автомобиля отправилась искать справедливость в областной апелляционный суд, и тот отменил решение районного и принял новое, частично удовлетворяющее требования женщины. Фактически почти полностью удовлетворяющее: суд постановил возместить материальный ущерб в 15 000 грн с лишним, что, согласитесь, неплохо.

Апелляционный суд привел такие аргументы: ответчик виноват в том, что его животное нанесло материальный ущерб, он не опроверг этого, а значит, должен этот ущерб компенсировать.

И тут уже владелец коровы подал кассационную жалобу в Верховный суд с просьбой оставить в силе решение суда первой инстанции. Мол, подите докажите, что капот помяла именно моя корова! Машину отрихтовали? Да. И где теперь те следы копыт? И вообще, опель этот постоянно ремонтировали, так что платить не за что.

Но! Оказывается, в деле существовала расписка, которую владелец коровы-хулиганки написал хозяйке машины. В этой расписке он признает то, что капот помяло его животное, и обязуется отремонтировать автомобиль. Одним словом, Верховный суд оставил жалобу владельца коровы без удовлетворения и подтвердил правомерность решения областного апелляционного суда.

А вот еще одна история, случившаяся месяца за три до первой в Николаевской области. Ехал себе по сельской дороге автомобиль Renault, и тут на проезжую часть выскочила корова все той же популярной черно-пестрой породы.

В целом это хорошие животные, которые дают много молока, хорошо набирают вес и вообще, по словам фермеров, они умные и отзывчивые. Но конкретно это животное выперлось на дорогу как… как корова! В итоге машина помята, ремонт обошелся хозяину в 31 000 грн с лишним, да плюс испуг.

И владелец автомобиля подал в суд, требуя, чтобы хозяйка коровы компенсировала ему сумму ремонта. Районный суд его иск удовлетворил. Областная инстанция, куда ответчик подал жалобу, изменила решение в части судебных издержек, но в целом согласилась с решением суда первой инстанции.

А вот Верховный суд решения районного и областного отменил! Да еще и постановил взыскать с владельца автомашины судебные издержки.

Казалось бы, дела похожие (даже коровы одной породы!) — а решения по ним вынесены прямо противоположные. Почему?

Гражданский кодекс (статья 1166) предусматривает, что имущественный ущерб возмещается в полном объеме лицом, которое его причинило, если это лицо не докажет собственную невиновность. Таким образом, считает суд, эта норма предполагает презумпцию вины.

Животное же статьей 180 того же Гражданского кодекса приравнивается к вещи, правила обращения с которой устанавливаются специальными законами. Например, законом «О защите животных от жестокого обращения» (о нем мы уже упоминали в материале о содержании собак в городе).

В статье 9 этого закона сказано, что содержатель животного обязан сопровождать его вне мест его содержания и обеспечивать безопасность и животного, и людей, и других животных, а также имущество от ущерба и соблюдать правила дорожного движения.

Однако в статье 9 сказано не «хозяин животного», а «лицо, которое его содержит», и это, как мы увидим дальше, — важный нюанс.

Хозяин коровы, помявшей капот опеля, неправильно привязал свою скотинку, рогатая хулиганка отвязалась, поскакала по улице и запрыгнула на чужую машину.

А вот во второй истории суд первой инстанции, опираясь снова-таки на статью 9 закона о защите животных от жестокого обращения, настаивал, что хозяин коровы должен был обеспечить безопасность движения при переходе дороги.

Но есть нюанс: корова не собака! Обычно коров не водят на поводке, да и не следит за ней хозяин постоянно. Их отправляют пастись под присмотром специального человека — пастуха.

То есть если пересказать выводы суда высшей инстанции простым человеческим языком, хозяйка коровы выгнала ее в стадо — пастись. Пастух перегонял стадо через дорогу.

Черно-белая коровка вовсе не выскочила, а вышла на проезжую часть вместе с остальными, и тут на нее наскочил рено.

И неизвестно, кто виноват больше — водитель автомобиля, который не затормозил вовремя (он выехал из-за поворота с ограниченной видимостью) или бедное невинное животное, в которое этот автомобиль врезался. Да и в ту ли корову он врезался вообще — попробуй докажи.

Одним словом, основной вывод, который можно сделать из этого решения: да, хозяин животного обязан в полной мере возместить ущерб, который нанесло животное. Но! Для этого необходимо установить вину и причинную связь между действиями или бездеятельностью хозяина и причиненным ущербом.

Проще говоря, если бы хозяин, предположим, выпустил на прогулку свою собаку без намордника и поводка, и та покусала бы кого-нибудь и порвала одежду, то здесь была бы прямо видна связь между ущербом и действиями хозяина животного.

Если же хозяйка коровы выгнала ее в стадо под присмотр пастуха, как это делается в селах всегда, то это ни в коей мере нельзя считать, например, бездеятельностью, которая причинила ущерб.

…Отдельная тема — животные как источник повышенной опасности и правовые коллизии, которые из этого вытекают. Что там коровы! Они еще довольно спокойные. Вот свиньи — те действительно могут сильно травмировать и даже убить человека. Но это уже совсем другая история.

Источник: https://racurs.ua/2015-delo-o-korovah-bespredelschicah.html

Молоко в глубинке – это способ выживания

Какая ответственность за убийство коров на огороде?

Чтобы добраться до Кидрясово, мы преодолели 211 километров по трассе «Оренбург – Орск – Медногорск» и еще несколько километров по грунтовой дороге: асфальта нет ни на повороте к селу, ни в нем самом. Однако жизнь в некогда зажиточном уголке Оренбуржья теплится.

Медногорский городской округ

Природа здешних мест воспета многими поэтами и художниками. И это можно понять: пейзажи завораживают красотой независимо от времени года и погоды. С высоких холмов игриво сбегали талые ручьи. В низинах клокотали потоки.

По оврагам воду уносило в луга, которые ниже села Кидрясово. Расположено оно на хорошо прогреваемом солнцем пригорке. И, куда не кинь взгляд, окружено цепью «гор», как называют холмы сами местные жители.

Сельчан немного, около ста пятидесяти.

– Я работаю в том магазине, – говорит Райхана Туйгунова. – Он на все Кидрясово один. А вот раньше было три или даже четыре! Ну, кому здесь что покупать? Молодежь отсюда вся разбежалась…

30 лет назад о таком и не думали. В селе была работа, семьи не существовали, а благоденствовали.

К нашему разговору присоединяется муж сельчанки. Было время, когда он трудился водителем на грузовом автомобиле.

– Кидрясово считалось вторым отделением крепкого совхоза «Медногорский», – рассказал Туйгунов. – Главной же считалась  центральная усадьба в поселке Блявтамак. И еще отделения были в Идельбаево, Бляве, Рысаево.

Жили мы дружно, не тужили! Было дворов 80, никак не меньше. Сейчас половина домов пустуют. Кто спился, кто уехал.

Многие наши односельчане ныне живут и работают в Нижневартовске, Североморске, Норильске, Гае, Новотроицке, Медногорске.

Наилю 52  года, его жене Райхане  – 48 лет. До того, как появился магазин, работала дояркой. Удои с одной коровы составляли до 10 – 12 литров ежедневно. Сообща выращивали зерновые культуры – пшеницу, рожь и кукурузу на зерно. Заготавливали силос и сено.

И лишь Идельбаево, в силу своего расположения, специализировалось на овощах. Картофель, свеклу и морковь тогда раздавали бесплатно. Теперь же витамины выращивают каждый у себя в огороде. Или же покупают за деньги, вырученные с продаж молока.

Корова здесь – как в Индии – священное животное.

– Медногорск же почти рядом, – продолжал Наиль, как ни в чем не бывало. – Вот и работаем каждый сам на себя. Делаем молоко, сметану, творог. У соседей семья больше. Они держат восемь дойных коров. А нам с женой много не надо. Хватает и трех. Есть куры-бройлеры, утки и гуси. На что продадим, на то и живем.

Наработана своя клиентура. И хотя работа не пыльная, торговле отведены два дня. Райхана сама звонит покупателям по сотовому и интересуется, кому и какой продукт привезти. Наиля же больше заботит доставка. К выезду автомобиль исправен, заправлен. Жители Медногорска «на ура» разбирают натуральную «молочку».

Еще одно подспорье у Наиля – грузовой автомобиль на базе ГАЗ-53 самосвал. В сухой сезон он для семьи как палочка-выручалочка. Водитель перевозит грунт, песок, глину. Помогает землякам с доставкой кормов. И подрабатывает на стройках, если предлагают «шабашки».

– Раньше сено тоннами в сторону Медногорска возил, потому что в окрестных селах многие держали скотину, – припомнил собеседник. – А теперь оно никому не нужно. Молодежь в села калачом не заманишь, старики же слабеют. Управляться с огородами, скотиной им трудно.

Фарахетдин Сулейманов когда-то работал в совхозе разнорабочим, после службы в Армии – киномехаником.

– Кидрясовцы любили кино, – щурился на солнце собеседник. – На сеанс собирались вечерами в клубе. Смотрели «Зита и Гита», другие индийские фильмы. Хорошее время было.

Теперь клуба нет… Растащили по кирпичику на стройматериалы… Я давно на пенсии, но пока работаю почтальоном, иначе не сведешь концы с концами. Увы, газеты мало кто выписывает. По плану надо уговорить не менее 30 человек.

Но соглашаются от силы 16. Да и о чем читать? Как замечательно мы живем?!

Фарахетдин Кадымшеевич провел небольшую экскурсию. По его словам, все, что осталось от былой развитой жизни – это фельдшерско-акушерский пункт да бывшая школа, в которой время от времени открывают избирательный участок. А так это здание тоже пустует. Семерых детей на автобусе возят в гимназию Медногорска. Чтобы уехать на занятия, поднимаются ни свет, ни заря.

Замечаем небольшой дом из белого кирпича. На крыше серебрится башенка с полумесяцем. Раньше это была начальная школа. Потом ее переделали в столовую. А за ненадобностью, продали потом кому-то. Кидрясово – мусульманское село, но мечети нет. Живут здесь, в основном, казахи и башкиры. 

Фельдшер уволилась

Мы идем по улице. Даже собаки не лают, настолько пусто. Один дом пустой, второй, третий… И лишь в некоторых теплится жизнь. Выдают ее, как ни странно, телевизионные «тарелки». Пожалуй, это единственная отрада для стариков.

Зашли к Гайнулле Сулейманову. Сельчанин болел, с дивана подняться не мог. В соседней комнате спала жена, тоже приболевшая. Как пояснил хозяин, супругов разбил радикулит. А ФАП две недели не работал, потому что фельдшер уволилась…Благо, нашлась замена.

Также нам рассказали о сокращении фельдшеров в округе, хотя именно эти самые медики, в основном, спасали людей на трассе Оренбург-Орск в январе 2016 года. Вот такая оказия, получается.

– Работу пришлось искать примерно 300 медработникам, – озвучила фельдшер. – Ставки зарплат очень маленькие, от 6600 до 12 000 рублей. Да и то это, если человек со стажем. Врачи разъезжаются, бросают любимое дело.

Но не потому, что сами этого хотят, а потому что села в округе постепенно вымирают. Рожающих женщин на приемах все меньше. Молодых мужчин – примерно столько же. Потому и лечим, в основном, пенсионеров. Каждого встреть, выслушай, поставь диагноз. Лекарства нам привозят.

С этим проблем нет. Сейчас пересчитаем, что у нас тут осталось, и сформируем заявку.

Куда чаще сельчан слушают фельдшеры «скорой помощи». Карета в Кидрясово мчится опять же из Медногорска.

Надежда Никоноровна  – бывший учитель немецкого языка. Ей было 23 года, когда она приехала в Кидрясово, отучившись в Оренбургском пединституте.

– Это было в конце 60-х 20 века, – припомнила она. – Совхоз тогда процветал. Было много общественного скота. Бычков сдавали на мясокомбинат Орска, а зерно принимали элеваторы в Дубиновке и Саре.

Если один переполнялся, машины перенаправляли на второй. Благо, расстояние между ними небольшое. Замуж я вышла через год, как приехала, в 1969 году. Ежегодно в школе обучались около 140 человек.

Теперь ее нет, ликвидирована.

Муж бывшей учительницы – электрик. В свое время он закончил ПТУ в Медногорске. Карьеру начинал на заводе «Уралэлектромотор». В Кидрясово пригласили в 1967-м году, посулив дом.

И ведь не обманули, помогли его построить! Так и остался в селе. Хотя не было ни водопровода, ни канализации. Зато сохранил любовь, одну и навеки. Трое детей выбились в люди, став военными.

И уже есть внуки, которые живут в Североморске.

Кстати о связи. В Кидрясово есть таксофон. Расположен он около здания полуразрушенной школы. Но установлен аппарат, оказывается, «для галочки»: гудков из трубки не слышно, а цифры на дисплее не высвечиваются.

Речка, озеро, пруд. Спросили мы и об этом.

– Нет, – ответили местные. – Купаемся каждый в своей бане. Воду носим с колонок.

– А как же гуси и утки?

– Под селом большущая лужа. И летом вся птица там. Пасется, плещется, нагуливает жир. А как есть захочет, так бежит в сараи. Вот такой самовыпас, получается. Кстати, козы, овцы, коровы, бычки делают точно также.

В село приезжает участковый уполномоченный полиции. Первым делом он совершает подворовый обход. Интересуется здоровьем людей, жалобами. И конечно, с ним можно по душам поговорить.

Самый маленький сельчанин – семилетний мальчик, помимо него родители воспитывают еще троих детей. Самому старшему – 12 лет. Понятно, что прокормить такую ораву непросто – достойную работу в селе не найти. Только молоко семью и выручает.

Муж Динары также, как и она сама, доит коров, делает сметану, молоко и творог. Потом садится в машину и едет в Медногорск на базар. Он знает: вырастут дети – разъедутся.

Они достойны лучшей доли, чем совхоз, в котором коммунизм строили, да не выстроили.

Источник: http://www.orenday.ru/novosti/glubinka/060418172858

Жанна Безпятчук BBC News, Украина

Image caption Ирина и Алена Коваленко теперь живут у границы зоны отчуждения

После чернобыльской катастрофы 1986 года вокруг бывшего ядерного реактора осталось кольцо пустых деревень. Люди в страхе бежали от радиации. Но сегодня в заброшенные поселки рядом с зоной отчуждения приезжают новые жители.

На улице теплый летний вечер. Марина Коваленко играет в мяч с дочерьми на заднем дворе своего дома.

Ирина и Алена смеются, собака в погоне за мячом распугивает кур.

За забором семейного дома темно и тихо.

В деревне Стещина, на севере Украины, много пустых домов. Заброшены библиотека и магазин. На Стещину наступает лес, из трещин на дорогах и стенах домов торчат пучки травы.

У семьи Коваленко есть соседи, но их немного, и почти всем по 70-80 лет.

Несмотря на отсутствие здесь удобств и возможностей, четыре года назад Марина и ее дочери собрали все свои вещи и переехали жить на расстояние 30 километров от чернобыльской зоны отчуждения.

Зона отчуждения

26 апреля 1986 года в Чернобыле произошла самая страшная в истории ядерная катастрофа.

В ходе испытаний систем безопасности АЭС начался пожар, из-за которого в течение 10 дней по региону распространялось радиационное загрязнение. Облака на тысячи километров переносили радиоактивные частицы, которые вместе с дождем выпадали по всей Европе.

Тех, кто жил недалеко от Чернобыля – примерно 116 тысяч человек – немедленно эвакуировали. В радиусе 30 километров от взорвавшегося реактора была установлена зона отчуждения, которую позже расширили, чтобы включить больше пораженных радиацией населенных пунктов.

Правообладатель иллюстрации Getty Images Image caption Игрушечные грузовики в заброшенных яслях

В течение следующих нескольких месяцев из зоны эвакуировали еще 234 тысячи человек. Почти все уезжали в спешке. У некоторых семей на сборы было всего несколько часов. Другим говорили, что они уезжают только на пару дней, но домой они так и не вернулись.

Многие из эвакуированных были крестьянами и обеспечивали себя едой сами. После переезда многих из них поселили в городских домах.

Image caption Детские ботинки, найденные в яслях в Припяти

Но некоторые так и не уехали.

Сегодня жить внутри зоны отчуждения запрещено законом. Несмотря на это, там живет от 130 до 150 человек. Среди них много женщин, в возрасте 70-80 лет они продолжают работать на доставшейся им в наследство земле.

А прямо за пределами зоны отчуждения обустраивают свои дома вновь прибывшие.

Построить дом

Дом Марины отчаянно нуждается в ремонте. Половицы прогнили, чугунные радиаторы потрескались. Зимой температура здесь иногда падает до 20 градусов ниже нуля, так что это серьезная проблема.

У семьи есть простейшие удобства – газ, электричество и сигнал мобильного телефона. Туалет – во дворе. С водой проблемы: ее единственный источник – это зараженный колодец, соединенный с домом трубой. Всю воду перед употреблением нужно кипятить.

Дом в хорошем состоянии в селе стоит 3,5 тысячи долларов, однако таких почти нет. Большинство свободных домов – деревянные, бывшие владельцы продают их за несколько сотен.

Image caption Стены спальни разрисовала Ирина

У Марины, когда она приехала сюда, не было денег даже на такой. Зато местный совет предложил ей другой вариант.

В обмен на еду и жилье семья ухаживала за престарелым мужчиной, у которого была деменция. Два года назад он умер, и семья Марины унаследовала дом.

Media playback is unsupported on your device

От войны в зону отчуждения: украинские переселенцы обустраиваются у Чернобыля.

Во дворе Ирина и Алена знакомят меня со своим хозяйством: здесь несколько кур, кроликов и даже пара морских свинок.

Когда сестры не в школе (она находится в пяти километрах от дома), они помогают маме в огороде и смотрят за животными.

Единственный источник дохода семьи – государственная помощь в размере 5135 гривен в месяц (около 183 долларов). Огород очень важен для семейного бюджета, а животные – источник молока и мяса.

Правообладатель иллюстрации Getty Images

В поисках убежища

Марина с дочерьми приехала из Тошковки, поселка городского типа в Донбассе. Четырехлетний конфликт унес жизни десяти тысяч человек. Еще около двух миллионов оказались беженцами.

Конфликт начался в 2014 году.

После российской аннексии Крыма вооруженные сепаратисты, говорившие от имени русскоязычного населения региона, решили действовать. Вокруг Донецка и Луганска, в сердце украинской угольной промышленности, возник сепаратистский анклав.

Image caption Вокруг Чернобыля еще видны следы советской эпохи

Когда сепаратисты начали захватывать деревни и вытеснять украинские вооруженные силы из городов в регионе, дом Марины регулярно попадал под артиллерийский обстрел.

Обстрел прекращался только на несколько часов по утрам. Когда прекращался огонь, каждый пытался жить нормальной жизнью. Ирина и Алена ходили в школу, а Марина – на рынок. Но к полудню стрельба возобновлялась. Большинство ночей семья проводила, укрываясь в подвале.

Как-то раз по пути домой из школы Ирина и Алена внезапно попали под минометный огонь. Марина не могла до них добраться. Жизнь девочкам спасла хозяйка лавки, которая увела их с улицы и дала укрыться в своем подвале.

Тогда Марина решила, что они должны уехать из Донбасса.

Правообладатель иллюстрации Getty Images Image caption В заброшенных деревнях еще остались памятники Владимиру Ленину

По меньшей мере еще 10 семей проделали тот же долгий путь из Донбасса в заброшенные деревни на границе зоны отчуждения.

Как и Марина, большинство из них приехали сюда по совету старых друзей или соседей. Одна женщина рассказывает, что она просто набрала в строке поисковика “где дешевле всего жить на Украине?”. И получила ответ – близ Чернобыля.

Опасность под землей

Image caption Столбы с названиями эвакуированных деревень

После катастрофы ученые постоянно измеряют уровни радиации в почве, деревьях, растениях и живых организмах в окрестностях Чернобыля, даже на территориях, которые не входят в зону отчуждения.

По словам доктора Валерия Кашпарова из Украинского научно-исследовательского института сельскохозяйственной радиологии, риска заражения воздуха больше нет. Однако в некоторых местах угрозу здоровью людей может представлять зараженная почва.

Команда Кашпарова недавно обнаружила опасный уровень радиоактивного цезия-137 в коровьем молоке, которое производилось вне зоны отчуждения. Коровы ели траву, впитавшую радиоактивный элемент из земли.

Image caption Алена собирает яблоки в семейном саду

Если пить это молоко в больших количествах, можно нанести вред здоровью, в частности, может развиться рак щитовидной железы.

Но эти риски связаны с конкретными местами, говорит Кашпаров. Более 30 лет его команда наносит эти места на карту области, чтобы понять, грозит ли опасность людям, живущим вокруг зоны.

На карте, показывающей распределение цезия-137 из Чернобыльского ядерного реактора, Кашпаров указывает на деревню Стешина, где живет Марина и ее дочери. Он говорит, что есть выращенные там овощи или пить молоко, которое дают стещинские козы, почти безопасно. Сейчас район изучают на предмет опасной радиации в дикорастущих продуктах питания, таких как грибы или ягоды.

Марина говорит, что она думала о риске, связанном с радиацией, но ее семья бежала от гораздо более серьезной опасности – угрозы войны.

“Радиация может убивать нас медленно, но она по крайней мере не стреляет в нас и не бомбит, – говорит она. – Лучше жить с радиацией, чем с войной”.

Предприниматели

Менее чем в двух часах езды от Киева, на границе зоны отчуждения, найти новые возможности в заброшенных селах пытаются не только семьи, но и бизнесмены.

Ежедневно Вадим Минзюк выгуливает свою собаку вдоль забора с колючей проволокой, за которым начинается зона отчуждения. Это его любимое место. Ему нравится слушать пение птиц и тишину леса.

“Это как жить на севере Финляндии или на Аляске, – говорит Вадим. – Здесь самая низкая плотность населения во всей Украине – только два человека на квадратный километр”.

В своем родном городе Горловка, на востоке Украины, Вадим занимался бизнесом с годовым оборотом более миллиона долларов. Но когда город оказался на линии фронта под обстрелом артиллерии, его фабрики и склады были уничтожены. На месте некоторых из них остались только кратеры.

Бои за Горловку идут до сих пор.

Вадим вспоминает, как из окна видел боевиков, строивших баррикаду у его забора. Иногда две армии – украинскую и сепаратистов – разделяли всего каких-то сто метров.

Более года его семья терпела ежедневные проверки на блокпостах. Он видел трупы на обочинах дорог. Вадим стал свидетелем убийства, когда у него на глазах среди бела дня боевики вытащили из машины и застрелили мужчину.

Сначала Вадим с женой вывезли детей, а затем выехали сами. Покинув Горловку, они оставили позади все.

Несколько месяцев, пока семья жила за счет сбережений, Вадим ездил по Украине в поисках новых возможностей. И однажды получил интересный совет.

Его родственник услышал, что у Чернобыля продается дешевая недвижимость. Вадим поехал посмотреть заброшенное зернохранилище в селе Дитятки.

Здание на границе с зоной отчуждения было дешевым и находилось достаточно близко от Киева (115 км), чтобы использовать его для бизнеса.

“Крыша протекала, местные сняли с нее весь металл. Я встретился с владельцем, и мы заключили соглашение по низкой цене”, – вспоминает Вадим.

Он купил хранилище за 1400 долларов, а затем еще три здания всего за 240 долларов, подсоединил их к электросети и начал бизнес по переплавке металла.

“Моя стратегия была в том, чтобы делать продукт из отходов. Первый год был сложным, но в последние два года стало намного лучше”, – говорит мужчина.

Image caption Первый год был сложным, но в последние два года стало намного лучше, говорит Вадим

Вадим даже вновь взял на работу семерых бывших работников из Донбасса, предложив им жилье в хостеле, который он оборудовал в одном из домов.

“Я зарабатываю себе на жизнь и помогаю своим сотрудникам зарабатывать. В этом селе я крупнейший налогоплательщик. В конце концов, я украинец, и хочу помогать своей стране”, – говорит Вадим.

Он говорит, что иногда думает о радиации. Даже купил себе карманный счетчик Гейгера для измерения радиационного фона.

Но он не очень переживает.

“Уровень радиации в атмосфере здесь ниже, чем в Киеве”, – говорит он с уверенностью.

“После того, что видишь на войне, радиация – это мелочи. Чудо, что мы вообще выжили”, – добавляет Вадим.

Он говорит, что ему нравится здесь жить.

Здесь не просто нет войны. В этом месте какой-то особенный мир. Близкие Марины и Вадима говорят, что любят долгие прогулки в лесной тишине.

Жизнь здесь может показаться слишком простой, но ни одна из семей не хочет переезжать в большой город, несмотря на то, что там у них было бы больше друзей и возможностей. После побега из хаоса войны им нужен покой.

“Меня не волнует радиация, – говорит Марина. – Меня волнует, чтобы над головами моих детей не летали снаряды. Здесь тихо. Мы хорошо спим и нам не надо прятаться”.

Вадим говорит, что его жена Елена иногда сравнивает зону отчуждения с искалеченной войной Горловкой. Но есть одно важное отличие – здесь, на границе зоны отчуждения, она верит, что у ее семьи есть будущее.

“Я чувствую, что мы потеряли все, – говорит Вадим. – Но сейчас, когда живем здесь, жизнь меняется к лучшему”.

.

Источник: https://www.bbc.com/russian/features-45863511

Автоправо
Добавить комментарий